Витя и Пиранья
...Витя вспомнил вдруг предостережения Руслана относительно чар Пираньи и ее первые попытки обольщения; он отступил на шаг и опустил голову, не переставая глядеть на нее: точно завороженный этим странным созданием, он не мог отвести от Пираньи глаз.
Пиранья была достаточно проницательна, чтобы правильно истолковать смысл его нерешительности. Ледяное хладнокровие, таившееся за ее кажущимся волнением, ни на миг не покидало ее.
Прежде чем Витя снова заговорил и тем заставил бы ее продолжать разговор в том же восторженном духе, что было бы чрезвычайно трудно, она уронила руки, словно женская слабость пересилила восторг вдохновения.
— Нет, — сказала она, — не мне быть Юдифью, которая освободит Ветулию от Олоферна. Меч всевышнего слишком тяжел для руки моей. Дайте же мне умереть, чтобы избегнуть бесчестья, дайте мне найти спасение в мученической смерти! Я не прошу у вас ни свободы, как сделала бы преступница, ни мщения, как сделала бы язычница. Дайте мне умереть, вот и все. Я умоляю вас, на коленях взываю к вам: дайте мне умереть, и мой последний вздох будет благословлять моего избавителя!
При звуках этого кроткого и умоляющего голоса, при виде этого робкого, убитого взгляда Витя снова подошел к ней.
Мало-помалу обольстительница вновь предстала перед ним в том магическом уборе, который она по своему желанию то выставляла напоказ, то прятала и который создавали красота, кротость, слезы и в особенности неотразимая прелесть мистического сладострастия — самая губительная из всех страстей.
— Увы! — сказал Витя. — Я единственно только могу пожалеть вас, если вы докажете, что вы жертва. Но Руслан возводит на вас тяжкие обвинения. Вы христианка, вы мне сестра по вере. Я чувствую к вам влечение — я, никогда не любивший никого, кроме своего благодетеля, не встречавший в жизни никого, кроме предателей и нечестивцев! Но вы, сударыня, — вы так прекрасны и с виду так невинны! Должно быть, вы совершили какие-нибудь беззакония, если Руслан так преследует вас…
— Имеющие глаза — не увидят, — повторила Пиранья с оттенком невыразимой печали в голосе, — имеющие уши — не услышат.
— Но если так, говорите, говорите же! — вскричал молодой бизнесмен.
— Поверить вам мой позор! — сказала Пиранья с краской смущения в лице. — Ведь часто преступление одного бывает позором другого… Мне, женщине, поверить мой позор вам, мужчине! О… — продолжала она, стыдливо прикрывая рукой свои прекрасные глаза, — о, никогда, никогда я не буду в состоянии поведать это!
— Мне, брату? — сказал Витя.
Пиранья долго смотрела на него с таким выражением, которое молодой бизнесмен принял за колебание; на самом же деле оно показывало только, что Пиранья наблюдает за ним и желает его обворожить.Витя с умоляющим видом сложил руки.
— Ну хорошо, — проговорила Пиранья, — я доверюсь моему брату, я решусь!
В эту минуту послышались шаги Руслана, но на этот раз грозный ёбарь Пираньи не ограничился тем, что прошел мимо двери, как накануне, а остановился и обменялся несколькими словами с часовым; затем дверь открылась, и он появился на пороге…
Пиранья была достаточно проницательна, чтобы правильно истолковать смысл его нерешительности. Ледяное хладнокровие, таившееся за ее кажущимся волнением, ни на миг не покидало ее.
Прежде чем Витя снова заговорил и тем заставил бы ее продолжать разговор в том же восторженном духе, что было бы чрезвычайно трудно, она уронила руки, словно женская слабость пересилила восторг вдохновения.
— Нет, — сказала она, — не мне быть Юдифью, которая освободит Ветулию от Олоферна. Меч всевышнего слишком тяжел для руки моей. Дайте же мне умереть, чтобы избегнуть бесчестья, дайте мне найти спасение в мученической смерти! Я не прошу у вас ни свободы, как сделала бы преступница, ни мщения, как сделала бы язычница. Дайте мне умереть, вот и все. Я умоляю вас, на коленях взываю к вам: дайте мне умереть, и мой последний вздох будет благословлять моего избавителя!
При звуках этого кроткого и умоляющего голоса, при виде этого робкого, убитого взгляда Витя снова подошел к ней.
Мало-помалу обольстительница вновь предстала перед ним в том магическом уборе, который она по своему желанию то выставляла напоказ, то прятала и который создавали красота, кротость, слезы и в особенности неотразимая прелесть мистического сладострастия — самая губительная из всех страстей.
— Увы! — сказал Витя. — Я единственно только могу пожалеть вас, если вы докажете, что вы жертва. Но Руслан возводит на вас тяжкие обвинения. Вы христианка, вы мне сестра по вере. Я чувствую к вам влечение — я, никогда не любивший никого, кроме своего благодетеля, не встречавший в жизни никого, кроме предателей и нечестивцев! Но вы, сударыня, — вы так прекрасны и с виду так невинны! Должно быть, вы совершили какие-нибудь беззакония, если Руслан так преследует вас…
— Имеющие глаза — не увидят, — повторила Пиранья с оттенком невыразимой печали в голосе, — имеющие уши — не услышат.
— Но если так, говорите, говорите же! — вскричал молодой бизнесмен.
— Поверить вам мой позор! — сказала Пиранья с краской смущения в лице. — Ведь часто преступление одного бывает позором другого… Мне, женщине, поверить мой позор вам, мужчине! О… — продолжала она, стыдливо прикрывая рукой свои прекрасные глаза, — о, никогда, никогда я не буду в состоянии поведать это!
— Мне, брату? — сказал Витя.
Пиранья долго смотрела на него с таким выражением, которое молодой бизнесмен принял за колебание; на самом же деле оно показывало только, что Пиранья наблюдает за ним и желает его обворожить.Витя с умоляющим видом сложил руки.
— Ну хорошо, — проговорила Пиранья, — я доверюсь моему брату, я решусь!
В эту минуту послышались шаги Руслана, но на этот раз грозный ёбарь Пираньи не ограничился тем, что прошел мимо двери, как накануне, а остановился и обменялся несколькими словами с часовым; затем дверь открылась, и он появился на пороге…